Тайна семьи Линдштайнов

Говарду так и не удалось сомкнуть глаз. Он с напряжением ожидал той минуты, когда ночная буря, наконец, стихнет. Временами ему казалось, что стихия исчерпала себя, и он едва различал далёкие раскаты грома, но в следующую минуту комнату озаряла вспышка молнии, дождь вновь перерастал в ливень, а ветви близстоящего дерева продолжали размазывать потоки воды по оконным стёклам.
Говард закрывал глаза, но вскоре пугался заполнявших его мозг звуков - он просто не мог с сомкнутыми глазами находиться перед лицом бушующей стихией, и как только его веки поднимались, свет молнии, проникающий через окно, озарял прямоугольник над его головой. "В этом чёртовом доме даже нет занавесок" - в который раз с досадой восклицал про себя Говард. Через каждые несколько минут он бросал взгляд на едва различимый силуэт двери, выходившей в коридор. На двери не было внутренней защёлки, и это обстоятельство беспокоило его ещё больше чем отсутствие занавесей.
Чувствуя, что в ближайшие три-четыре часа ему заснуть не удастся, Говард с усилием поднялся с постели, покрытой шёлковым покрывалом, на котором он лежал, не снимая одежды и начал неспешно прохаживаться по комнате. Его глаза уже привыкли более-менее различать окружающие предметы в темноте, и Говард стал осматривать убранство комнаты, которое вызвало у него лишь скрытое чувство отвращения. Всё, что здесь находилось, можно было описать одним словом - старая рухлядь, место которой на свалке, ну или, в крайнем случае, в захламлённой и богом забытой антикварной конторе. Молодой человек искренне сожалел, что согласился навестить старых друзей своих родителей, мистера и миссис Линдштайн. Но сам мистер Линдштайн был настолько любезен и гостеприимен, что Говарду пришлось согласиться погостить в их новом доме несколько дней, тем более что города, в котором Говард оказался по делам фирмы он совсем не знал, а искать подходящий гостиничный номер ему решительным образом не хотелось. По правде сказать, дом этот новым назвать было никак нельзя, ибо даже без подсказки мистера Линдштайна можно было определить, что это постройка, по меньшей мере, прошлого века. Говарду такая покупка показалось весьма странной, но, не желая произвести плохое впечатление, он не стал высказывать вслух своё мнение. На протяжении всего ужина мистер Линдштайн занимал его весьма любопытными рассказами об истории, о парадоксах человеческой цивилизации, а также о странном быте плёмен и народов, живущих в разных уголках земного шара, что в свою очередь служило весомым доказательством этих самых парадоксов. Мистер Линдштайн был, бесспорно, талантливым и эрудированным рассказчиком и Говард не мог этого не отметить, но он также обратил внимание и на вычурно-изящную и в чём -то даже старомодную манеру говорить, которой обладал Линдштайн, что несколько настораживало молодого человека. Говоря о своей покупке, мистер Линдштайн сказал, что это его давнишняя мечта, как человека, раз и навсегда покоренного стариной, и он надеется, что его семья будет здесь счастлива. Говард тем временем уже едва слушал своего собеседника, потому что заметил в облике хозяина дома одну деталь, которая прежде не была им замечена - а именно, странный цвет глаз, в чём то отталкивающий- вероятно своим желтоватым оттенком. Говарду вдруг стало не по себе, мысли беспорядочно роились в его голове, но к реальности его вернул вопрос мистера Линдштайна, произнесённый им несколько громче, чем обычно. Говард не слышал самого вопроса, и переспрашивать ему было неудобно, поэтому он извинился, сославшись на неважное самочувствие, и выразил желание удалиться в отведённую ему комнату:
- мистер Линдштайн, прошу меня извинить, но видимо долгая дорога и масса неотложных дел дали о себе знать, и я не очень хорошо себя чувствую. Мне бы не хотелось прерывать наш разговор…
- об этом не может быть и речи, к тому же мне ещё предстоят дела сегодня - отвечал Линдштайн - я немедленно дам распоряжение слугам, чтобы они проводили Вас к Вашей комнате. А обсудить мы ещё всё успеем за завтраком.
И помедлив немного добавил:
- мне кажется, сегодня будет неспокойная ночь, возможно даже начнётся шторм, но искренне надеюсь, что это не доставит Вам особенных неудобств. Так что доброй ночи!
Говард запомнил финал этой беседы почти дословно, и теперь восстанавливая в памяти слова, сказанные Линдштайном, он, казалось, улавливал в них какой-то зловещий смысл, несмотря на то, что они были произнесены исключительно доброжелательно. И вот сейчас стоя перед старым комодом с вычурными резными украшениями, Говард почувствовал себя в роле героя готических романов - один в старинном особняке мрачного графа. Говарду стало не по себе, по телу его пробежали мурашки, хотя он и не считал себя впечатлительным человеком.
Он принял окончательное решение не смыкать глаз всю ночь и расположился в широком кресле. В доме всё ещё не было электричества, а Говард опрометчиво отказался от предложения слуги принести керосиновую лампу. Сейчас он клял себя за это, но всё-таки как он мог ожидать, что ему, ужасно уставшему от пристального изучения многочисленных бумаг местного отделения компании, не доведётся уснуть в комнате с такой мягкой постелью, если уж он умудрялся засыпать и на узкой полке в громыхающем вагоне поезда и на покатой кровати в дешёвом отеле, на белье пропитанным запахом гнили, и даже в обычном кресле, что также случалось.
Сейчас он сидел в кресле, но о сне даже не думал. От бури за окном он также абстрагировался, т.к. теперь вслушивался уже в другие звуки, звуки внутри дома. Ещё прохаживаясь по комнате, он слышал, что где-то отворяется дверь, после чего последовали размытые, далёкие, и от этого ещё более тревожные звуки голосов. Впрочем, это длилось недолго, вскоре голоса стихли, и теперь в доме снова царила тишина. Шли минуты, Говард откинул голову на спинку кресла и, кажется, стал медленно погружаться в сон, теряя контакт с реальностью, как вдруг где-то рядом раздался звук шагов и заскрипели половицы. Говард моментально приподнялся в кресле, его слух был напряжён до предела, и он отчётливо услышал, что шаги приближались, очевидно, кто-то шёл по коридору. Очередная вспышка молнии за спиной Говарда, заставила его вздрогнуть. Говард был раздосадован и удивлён своим непроизвольным движением, ведь ему было 26 лет, и все детские ночные страхи остались далеко позади. В самом деле, разве могла бы произойти его помолвка с Анной, если бы в ту проклятую ночь, когда лило, как из ведра он не бросился на помощь, услышав женский крик. Тогда Анна была спасена, и теперь она искренне благодарна ему за это. Так что Говард был уверен, что и на этот раз он сохранит самообладание. Впрочем, что за чушь! Скоро начнёт рассветать, и за это время ничего произойти не должно и не может, а мистер Линдштайн, по правде сказать, хоть и не лишён некоторых странностей, но всё же является другом семьи, и ожидать от него чего-то недоброго, по меньшей мере, глупо. Говард был склонен приписать свое нервное возбуждение лишь чрезмерной усталости и бессчётным чашкам кофе, выпитым им на протяжении рабочего дня.
Тем временем шаги всё приближались, и вот кто-то почти вплотную подошёл к двери Говарда, но, вместо того, чтобы пройти дальше по своим делам остановился. Последовала минутная пауза. Говард напряжённо вслушивался, вцепившись руками в подлокотники кресла, на лбу его выступил пот. Некто за дверью, помедлив, шагнул в сторону, и зашагал прочь. Говард с облегчением выдохнул. У него не было желания гадать, кто это был, и ему не вовсе хотелось думать, что это мог оказаться мистер Линдштайн. Как бы там ни было, этот кто-то ушёл, и дом вновь погрузился в тишину.
Буря за окном почти стихла, лишь моросящий дождь стучал по карнизу. Внезапно Говард почувствовал очень сильную усталость, и он не мог больше сопротивляться желанию сомкнуть веки. Говард засыпал, перед ним возникали странные образы, причудливые порождения выключающегося сознания и ещё не наступившего сна. В такие минуты человек чувствует себя как будто в подвешенном состоянии, все видения спутаны и архаичны, они меняются как слайды в умирающем проекторе, а ощущения неопределенны. Говарду виделись незнакомые улицы этого города, изогнутые линии этих же улиц на карте, без которой он утром точно не смог бы добраться до офиса, затем он увидел, что эти линии постепенно превращаются в буквы и символы, значения которых он не знал. Сквозь туман он увидел свою мать, которая держала в руках какой-то красный шевелящийся комочек, плачущий комочек, мать смотрит на него и протягивает ему этот комочек. Тогда он видит, что это его маленькая сестрёнка, но её тело похоже на анатомический рисунок экорше - не неё будто сорвали кожу…
Говард резко проснулся. Он по прежнему находился в кресле, и вся обстановка вокруг была прежней. Он осознал, что незаметно для себя заснул, и всё что он видел, было всего лишь плодом его возбуждённого разума. Поняв это, он несколько успокоился, и услышал детский плач. Плач исходил откуда-то сверху, то ли с третьего, то ли с четвёртого этажа. С минуту Говард сидел потрясённый. Плач прекратился. "Могла ли это быть слуховая галлюцинация?" - спрашивал себя Говард. Несмотря на то, что он слышал плач весьма отчётливо - видимо в доме весьма тонкие перегородки, ребёнка здесь быть не могло. Он припомнил, что за ужином на несколько бестактный вопрос Говарда о том, не слишком ли скучно будет новосёлам жить в таком большом доме, совсем без детей, мистер Линдштайн, с сожалением, сообщил ему, что они с женой не могут иметь детей, но не оставляют надежды однажды усыновить или удочерить ребёнка из приюта. Неужели Линдштайн тогда солгал? Но зачем, с какой целью? Говард терялся в догадках. Может быть, это плакал ребёнок прислуги - но нет, это исключено - вся прислуга живёт на первом этаже. Тогда может быть это плакала миссис Линдштайн, которую, кстати, сам Линдштайн не позволил ему увидеть, сославшись на то, что она уехала навестить сестру. Но даже, если она всё же вернулась, или, допустим, вовсе никуда не уезжала, то в таком случае она должна обладать весьма специфическим голосом. В чём уж точно не приходилось сомневаться, так это в присутствии самого Линдштайна где-то в доме, возможно даже поблизости, и осознание этого ещё больше угнетало Говарда. Юноша понимал, что в случае опасности помощи ему ждать неоткуда, но всё же он не был склонен драматизировать ситуацию: в конечном счёте, утром он тщательно расспросит Линдштайна о всех странностях этой ночи, и очевидно, всему найдётся логичное объяснение. А пока Говарду оставалось только продолжать слушать…
В глубине души Говард чувствовал, что этим всё не закончится. Он ждал ещё что-то от этой ночи. Но что? Этого он сам не знал, и предпочитал даже не задумываться над этим, выбрав самую разумную тактику: ничего не предпринимать до того момента пока избежать этого будет невозможно. А о тех пор надо смириться с отведённой ему ролью - он постоялец проклятого особняка эксцентричной четы Линдштайнов, снобизм которых диктует им бодрствовать по ночам. Но о каких своих делах говорил Линдштайн? Что за странную работу он выполняет ночью? И как это связано с плачем младенца? Вся эта череда неразрешённых вопросов заполняла мозг юноши, но он отгонял их прочь, да и усталость брала своё, так что ему уже не хотелось ни о чём думать. В таком состоянии внутреннего противоборства Говард провёл около часа и, наконец, он был вознаграждён за свои ожидания. Сверху раздался голос. Говорил мужчина. Поначалу низкий, голос становился всё громче, и Говард мог уже разобрать слова. Но понять смысла сказанного он не мог - ибо речь шла на каком-то неизвестном ему языке, и он запомнил лишь некоторые наиболее часто повторяющиеся слова, но голос был настолько экспрессивным, так что Говард живо представил, что эта речь была обращена к кому-то или чему-то. Проникнутый пафосом этот монолог заставлял Говарда вздрагивать всякий раз, когда делался акцент на каком-нибудь слове. Но что больше всего встревожило молодого человека, так это то, что этот низкий голос походил на голос мистера Линдштайна: некоторые интонации говорили сами за себя, и Говард почти не сомневался, что это был именно он, однако то, к чему обращался Линдштайн и в связи с чем, оставалось загадкой.
Затем где-то вдалеке заиграла музыка. В небе вновь громыхал гром, а ливень и не думал прекращаться, так что Говард с трудом мог различить мелодию, но те отрывки, что он всё же расслышал, произвели на него устрашающее впечатление - было нечто сатанинское в этих минорных мелодиях, как будто проникавшее из глубины веков. Очередная вспышка молнии совпала с возобновившимся криком ребёнка. Говард не мог более сидеть, сложа руки. Он и раньше слышал о проводимых сумасшедшими аристократами и отступившимися духовниками чёрных месс, но сильно сомневался, что в наше время возможно подобное - и тут, вместе со всполохом молнии к нему пришло озарение - он увидел Линдштайна, стоящего перед кроваво-красной пентаграммой, начерченной на огромном зеркале, слева и справа от которого адским огнём горят свечи, а перед ним лежит истерзанный ребёнок, над которым Линдштайн произносит свои заклятья…
Видение длилось какие-то доли секунды, но этого было достаточно: Говард почувствовал своим долгом вырвать ребёнка из рук этого безумца, считающего себя сатанистом, подобно тому, как он в своё время вырвал Анну из лап озверевших насильников. Говард понял, что если он позволит этому ритуалу продолжаться, то не сможет простить себе этого до конца своих дней. Говард пристально оглядел комнату. В самом углу он заметил нечто подходящее: на стене, рядом с чучелом-головой вепря висел большой охотничий нож в ножнах, который Говард незамедлительно взял. "Вряд ли это сможет остановить сектанта" - подумал Говард - "но ничего лучше не найдётся. В конечном счете, я ещё надеюсь, что у Линдштайна найдутся правдоподобные объяснения событиям этой ночи". С этой мыслю, молодой человек сунул нож за пазуху, и, распахнув дверь, двинулся по слабо освещённому коридору в сторону лестницы. Он бегом преодолел два пролёта - вновь раздавшийся голос, исходил из комнаты на четвёртом этаже, но оказавшись на последней ступеньке Говард испытал неподдельный ужас, ужас, которого не было раньше, что заставил молодого человека замереть в нерешительности. Он с силой сжал рукоять ножа, но не мог двинуться дальше, как будто перед ним возникла какая-то невидимая преграда. У него возникло непреодолимое желание бежать прочь из этого дома, только чтобы не слышать этого голоса, и чтобы никогда не увидеть то, что происходит в особняке Линдштайнов на четвёртом этаже. Но тут же он вспомнил про свою Анну, и, собрав воедино всю волю, перешагнул последнюю ступень.
Очутившись в тёмном узком коридоре, который освещала всего лишь одна мерцающая лампа, он не знал, куда ему идти. Голос внезапно смолк, музыки не было слышно. Говард растерялся - ему показалось, что о его вторжении стало известно, и через минуту слуги схватят его и бросят в парке, спустив с цепи псов. Но он тут же прогнал эти опасения - решение принято, и нужно двигаться к цели. Внезапно где-то справа скрипнула половица и воскреснувший голос начал нараспев произносить какие-то древние имена. Говард, полный решимости, зашагал направо, к дальней двери в углу. По мере того, как он приближался, голос становился всё громче, но Говард уже не обращал на это внимание. Он резко отворил незапертую дверь и увидел Линдштайна.
Линдштайн стоял к нему спиной в полумраке, перед высоким зеркалом, освещённым с двух сторон дрожащими огнями свеч… Комната озарилась кровавым заревом, и Говард, вскинув нож над головой, с диким криком бросился на сатаниста. Кинжал вошёл в спину Линштайна по самую рукоять. Падая, он успел повернуть голову в сторону настигнувшей его смерти: на губах его застыли богомерзкие проклятья, а встретив взгляд его жёлтых сверкающих глаз, Говард потерял сознание…


Эпилог.


Из заключения следователя:


"…При допросе прислуги 60-летний дворецкий Хейнегер показал, что около часа ночи (в районе от 12-45 до 12-55) он подходил к дверям комнаты, в которой находился Говард Филлиот, желая предложить ему керосиновую лампу, от которой тот ранее отказался, по видимому не зная, что в тот момент в доме не было электричества. Но передумал, не рискнув беспокоить гостя, к тому же, по словам дворецкого "в последнее время молодые люди не склонны менять уже однажды принятое решение"…
Далее из показаний прислуги следует, что в ту ночь господин Линдштайн, известный в городе солист оперы, по обыкновению репетировал свою роль для завтрашней премьеры "Аиды". Почти вся прислуга может подтвердить это, так как в доме, в который на прошлой недели въехала чета Линдштайнов довольно тонкие деревянные перегородки и без труда можно услышать то, что происходит в других комнатах. Это подтверждают и показания вышеупомянутого дворецкого Хейнегера, который утверждает, в что после полуночи слышал, как гость, мистер Говард Филлиот быстро шагал взад вперёд по своей комнате. Причину его бессонницы он склонен видеть в бушевавшей всю ночь буре…
… также следствием установлено, что в ту ночь в доме находился восьмимесячный ребёнок - сын сестры миссис Линдштайн. По словам самой миссис Линдштайн в день трагедии, она навещала свою больную сестру Элизабет, с которой договорилась о том, что возьмёт на себя заботу о ребёнке на время болезни последней. Миссис Линдштайн утверждает, что это разумнее, чем отдавать ребёнка прислуге, нанимаемой лишь для уборки в доме. В настоящее время ребёнок возвращён Элизабет Кроунем, т.к. миссис Линдштайн самой потребовалась неотложная медицинская помощь. До сих пор она не может оправиться от пережитого потрясения…
…По прибытии полиции на место преступления и освидетельствования трупа, обвиняемый Говард Филлиот был помещён в психиатрическую лечебницу, т.к. находился в абсолютно невменяемом состоянии. При задержании сопротивления не оказывал. В настоящее время, по прошествии четырёх месяцев чувствует себя лучше, но на вопросы связанные с обстоятельствами дела отвечает неохотно…"

03.07.00

George Dysangelist


новости история музыканты альбомы депрессия гости